[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

как затухает звон колокола, слой за слоем, отражение за отражением, и каждый слой был тише предыдущего, но каждый слой был слышен, потому что бетон хранит звук, как ладони хранят тепло.

Три секунды. Четыре. Пять. Эхо умерло.

И мир замер.

Пульсация прекратилась. Вся, разом, одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Коконы, которые последние пятнадцать минут мерно сжимались и расширялись в едином ритме, застыли. Багровое свечение не погасло, но перестало дышать, замерев на одной яркости, ровной, неподвижной, мёртвой.

Бункер молчал. Влажное дыхание, которое сопровождало нас от самого входа, прекратилось. Воздух стоял неподвижно, густой, тёплый, и в этой неподвижности была тяжесть, физическая, давящая тяжесть секунды перед взрывом.

Я знал эту тишину. Слышал её сотни раз. На минных полях, в заминированных зданиях, в подвалах, набитых фугасами. Тишина, которая наступает после щелчка детонатора и до взрыва. Полсекунды пустоты, в которой вселенная набирает воздух в лёгкие.

Потом вселенная выдохнула.

Шшшш-рррррр.

Звук рвущейся плоти. Мокрый, липкий, омерзительный звук, от которого желудок скручивается в узел. Как будто кто-то распарывает мясную тушу тупым ножом.

Коконы лопались. Все разом. Мембраны рвались от потолка к стенам, от стен к трубам, и из вспоротых оболочек хлынула жидкость, густая, тёмная, с запахом, от которого слизистая горла обожглась, как от кислоты. Амниотическая слизь, околоплодные воды, чёрная биомасса Улья смешались в один поток, который водопадом обрушился на бетонный пол и побежал по нему ручьями, заполняя щели, лужи, впадины.

И в этом потоке, вместе с жидкостью, на пол валились тела.

Серые, раздутые, покрытые хитиновой чешуёй тела, которые когда-то были людьми. Они падали из лопнувших коконов мокрыми, скользкими мешками, ударяясь о бетон с тяжёлым шлепающим звуком, от которого пол дрожал под ногами. Челюсти, выдающиеся вперёд, как у рептилий. Слепые, заросшие чешуёй глазницы. Длинные когтистые конечности, которые подёргивались, распрямляясь, разминаясь после месяцев или лет анабиоза.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Суставы вставали на место. Сотни суставов, в сотнях тел, и каждый щёлкал, как щёлкает взводимый курок, и этот звук заполнил бункер сухой пулемётной дробью.

Тварь, которую Дюк задел на пути внутрь, упала на бетон в двух метрах от нас. Я видел, как она поднялась. Конечности разогнулись, длинные, паучьи, с коленями, которые гнулись не в ту сторону. Когти скребнули по бетону. Торс распрямился. Безглазая морда вскинулась к потолку.

Пасть распахнулась. Шире, чем позволяет человеческий череп. Челюсти разошлись под углом, при котором у человека лопнули бы связки, и я увидел зубы, два ряда тонких игольчатых зубов, блестящих от слизи.

Визг. Пронзительный, сверлящий, на частоте, от которой в глазах вспыхнули белые точки и в носу стало горячо и мокро. Лопнувшие капилляры. Инфразвуковая составляющая ударила в грудину, как кулак, и я физически почувствовал, как рёбра «Трактора» завибрировали, резонируя с частотой крика.

Ответ пришёл из глубины бункера, из темноты за резервуарами, из-за труб, из ниш, из каждого угла, где висели лопнувшие коконы и где на мокром бетоне шевелились новорождённые твари, пришёл ответ. Сотни глоток. Сотни визгов, слившихся в единый хор, от которого бетонные стены бункера завибрировали, и с потолка посыпалась пыль, и лампы фонарей замигали от электромагнитной наводки.

Двадцать метров до дверного проёма. Двадцать метров между нами и серым утренним туманом, между нами и причалом, между нами и «Мамонтом», в котором ждали остальные.

А между нами и дверью с мокрого бетонного пола поднималась стена. Живая, рычащая, хлюпающая стена из бледного мяса, хитиновой чешуи и когтей. Десятки тварей, упавших из коконов между нами и выходом, вставали на ноги, разворачиваясь на звук нашего дыхания, нашего сердцебиения, на запах нашего пота.

Палец нашёл предохранитель ШАКа. Клац. Снят.

Я сделал шаг вперёд. Закрыл собой Фида и Дюка. Сто пятьдесят килограммов инженерной брони «Трактора» и навесной брони между ними и тем, что ползло навстречу.

— Дюк! Одну канистру! Вторую бросить! — голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал, перекрывая визг тварей. Маскироваться уже не было смысла. — Стволы к бою! Идём на прорыв!

Глава 12

Дюк не спорил. Бросил одну канистру, перехватил вторую левой рукой и прижал приклад помповика к правому бедру.

Воздух в бункере вибрировал. Сотни визгов слились в единую частоту, которая давила на уши изнутри, как давит вода на стенки подводной лодки, когда глубина превышает расчётную.

Амниотическая жижа, хлынувшая из лопнувших коконов, растеклась по полу маслянистым озером, и от неё поднимался пар.

Жёлтые конусы фонарей метались по стенам. В их рваном свете бледные туши мутантов поднимались с мокрого бетона, как поднимаются утопленники в страшных морских байках. Конечности разгибались, суставы щёлкали, безглазые морды поворачивались в нашу сторону. Десятки, если не сотни. Между нами и серым прямоугольником дверного проёма, в котором клубился утренний туман.

Двадцать метров бетонного пола, залитого слизью, заваленного обрывками коконов, и между мной и выходом поднималась живая баррикада из хитина, когтей и игольчатых зубов.

Я не отступил.

Отступать было некуда, за спиной глубина бункера, и оттуда, из темноты за цистернами, уже катилось рычание новой волны. Единственный путь лежал вперёд. Через них.

ШАК лёг в ладони привычно, увесисто, и большой палец нашёл флажок режима огня. Одиночные. Двенадцать и семь на сто восемь миллиметров, бронебойный, крупнокалиберный патрон, который разрабатывали для поражения лёгкой техники.

На дистанции в двадцать метров такая пуля прошивала движок армейского джипа навылет. А хитиновая чешуя мутанта была всё-таки не движок.

Первый выстрел ударил по ушам.

Грохот ШАКа в замкнутом бетонном пространстве сплющил звук до физической боли. Пуля попала ближайшей твари в центр груди. Хитиновый панцирь разлетелся облаком белёсых осколков, и тело отбросило назад с такой силой, что оно влетело в трёх других, сшибая их с ног, ломая им конечности. Четыре туши покатились по мокрому полу, путаясь в собственных когтях.

Я сделал шаг вперёд. По мутной жиже, которая чавкнула под ботинком «Трактора» и плеснула на голень.

Второй выстрел. Третий. Каждый калибр вбивался в массу бледных тел, прорубая просеку.

Я не целился в головы. На минном поле не ищут конкретный провод, когда нужно расчистить коридор. Бьёшь по центру масс, используешь кинетику, физику, вес свинца. Пуля 12,7 попадает в грудь, и всё, что стоит за грудью, тоже имеет проблемы. Простая арифметика разрушения, которую я освоил задолго до того, как впервые увидел динозавра.

Четвёртый. Пятый. Отдача молотила в плечо «Трактора» так, что навесная бронепластина на ключице дребезжала.

Гильзы вылетали из казённика, звеня о бетонный пол, и латунные цилиндры катились по слизи, оставляя золотистые полосы. Кордитный дым стелился